DiDi art gallery

Галерея Коллекционного Искусства DiDi

моя галерея

добавлено: 0 картин

АЛЕКСАНДР СИТНИКОВ: «ДЕСЯТЬ СЮЖЕТОВ»
[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ]

[ Выставки 2018 года ]


19 октября 2018 г. состоится открытие выставки известного московского художника Александра Ситникова.

БИОГРАФИЯ. РАБОТЫ В НАЛИЧИИ

БУКЛЕТ К ВЫСТАВКЕ



ФЕНОМЕН СИТНИКОВА
Статья Александра Якимовича

Александр Ситников — человек сосредоточенный, он из породы тихих интеллектуальных наблюдателей и мыслителей. Он не позволяет себе громких слов, не выходит на авансцену с заметными жестами. Сознательно выбирая свой путь или подчиняясь судьбе, он создал для себя самого узкое пространство частной жизни, в которой разворачивается умное, сложное, разностильное, интеллектуально рафинированное действо с красками и другими субстанциями материального мира. В этом тихом омуте водятся такие сущности, оттуда показываются такие вопросы, что можно если не напугаться, то сильно напрячься. Похоже на то, что Ситников смотрит на мир жизни, буквально запрещая себе самому соблазняться его обещаниями и поддаваться его неотразимой прелести (а заодно и кошмарности). Его связь с миром иная. Ситников хочет исследовать и понимать. Он — мастер рукотворного делания и сознательный работник умного ремесла и продолжает ту древнюю и новую ветвь творчества, в которой искусство существует как дело ученое, дело исследовательское. Он философствует с кистью в руке, а не поет птицей.

Ситников — воплощенная недоверчивость. Он тих речами и мягок манерами, но в нем сидит строптивец, с которым пришлось столкнуться и его учителям в прежние годы, и собратьям по творческому цеху в позднейшие времена. Он постоянно задает неудобные вопросы в своих произведениях. Другое дело, что сама форма этих вопросов не имеет сходства с концептуализмами, постконцептуализмами, неопостмодернизмами, которые гуляли и праздновали свои карнавалы на авансцене художественной жизни как раз на том рубеже веков, когда понимающие зрители внимательно следили за тихими, суровыми и жесткими вопросами, раздававшимися из картин и конструкций Ситникова. Его картины тихим голосом и очень настойчиво спрашивают нас о чем-то существенном и, вероятно, безответном. О чем-то таком, о чем вообще не полагается спрашивать. Но о чем именно? Есть некоторые догадки. Итак.

Долгий ряд его картин начинался более сорока лет тому назад с визуальных загадок, изображавших мифологических зверей и человекообразных биороботов, вовлеченных в мифологические сюжеты. Герои как бы старались выжить в таком окружении, которое было не приспособлено для жизни. Там опасные силовые поля, интенсивные горячие тона намекают на высокую, невыносимую температуру, а темные массы указывают на подавляющие силы — физические или метафизические. Филологические смысловые лабиринты привлекали художника и тогда, и позднее. Одна за другой возникали большие комплексные мета-темы, в которых действовали то люди-манекены, то фантастически преображенные звери, то узнаваемые знаки, иероглифы и «мемы» поздней советской цивилизации — от красной звезды до водочной бутылки, от серпа с молотком до космической ракеты, она же межконтинентальное глобальное оружие. Античные реминисценции и христианская иконография одевались в такие же одежды. Ситников действовал иногда простыми методами, иногда закручивал сложные аллегории, притом чаще всего нагнетал напряжение и настойчиво давал понять, что речь идет о трудных и странных вещах, о парадоксах, лабиринтах и тупиках бытия.

Если подражать модному еще вчера философу Жаку Деррида, то можно было бы предложить термин «неразрешимость». Ситников воплощает в своем творчестве своего рода «синдром апостола Фомы» — настырную и неласковую недоверчивость к данностям бытия, к явлениям природы и изобретениям культуры. Этот ситниковский замес проявляется в разных формах. Например, в его необычной, очень затрудняющей критиков и историков искусства манере переделывать свои холсты десяти-двадцатилетней и более отдаленной давности. Мастер вторгается в уже выстроенные и законченные, довольно многодельные холсты и переделывает их неумолимо и радикально. Это неразумно, это нецелесообразно, это есть усердие на свою голову (нет гарантии, что картина не будет испорчена), но он так делает. Упрямец и строптивец, как еще сказать...

Почему, за что Иисус ценил и любил своего невыносимого апостола Фому не менее, нежели преданного и ласкового Иоанна? Вопрос риторический.

Герои ситниковских интермедий — фантасмагорий чаще всего завязаны в какие-то узлы нелегких отношений, они пробиваются сквозь многоцветный вселенский мусор, противостоят очевидным или неведомым врагам и стараются выдержать высокую температуру и опасные свойства вселенских сил, которые мнут, оттесняют, скручивают, заваливают фигуры, вещи или знаки. Там со всех сторон подступают к горлу то ли супостаты, то ли неподвластные субстанции, таинственные силы и прозаические трудности вроде жесткой и тяжелой фактуры холста.

Входить в холсты Ситникова вообще трудно. Глазу физически тяжело, а такие ощущения неизменно передаются всему телу. Ты подходишь к картине и как будто барахтаешься в колючем кустарнике, иногда упираешься в таинственные знаки неведомых племен или цивилизаций, и они явно предупреждают зрителя о трудной проблеме, которая у него перед глазами. А какая именно проблема перед глазами — каждому вольно догадываться. Доброжелательных подсказок зрителю не полагается. Пускай старается. Неласковый художник этот Ситников, очевидец и расследователь неразрешимых «кейсов» нашего бытия.

Поскольку он еще и умница, интеллектуал и философ, то достаточно хорошо понимает себя самого, склонен и способен к самоанализу, ценит разные возможности искусства и время от времени напоминает зрителю о том, что живопись может быть иногда милой и нежной, беззаботной и непосредственной. Он делает опыты в области ласковой и беззаботной живописи. Не век же ему всматриваться в беспощадные глаза загадочного и неласкового мирозданья. Он пишет стройных и задумчивых женщин, элегантных в своей подростковой неловкости, как египетские жрицы или танцовщицы фламенко в Испании. Ситников словно хочет нас немного приободрить и показать нам, зрителям, что не так уж страшен мир, как его малюет кисть сурового мастера-исследователя. В реальности есть еще и трогательные задумчивые глаза, танцевальная посадка головы, забавные ножки на каблучках и жесты доверчивого понимания. Безразмерны масштабы реальности, и там есть место и светлому Пушкину, и невыносимому Достоевскому.

Зрителю дали немного воздуху, позволили чуть-чуть расслабиться, а далее извольте опять потрудиться и пострадать. И мы рассматриваем «Адама и Еву», которые скорчились, словно их завалили тяжелые камни, из которых — а не из ветвей и листьев — устроено райское Древо познания. Под таким древом не расслабишься, не отдохнешь. Там мы познаем истины, а в нашей новейшей традиции истина — это есть не то, что успокоительно возносит тебя над реальностью, а скорее то, что тебя озадачивает, жжет и колет, не дает покою и не лечит наши души, а скорее может искалечить их. В такой атмосфере мы живем. Такие наши деревья в наших сумрачных лесах. Пишется картина «Бремя», в которой перед нами черный тяжкий бык как тяжелый валун, целая скала, которую почему-то приходится нести на себе скорчившейся фигурке искривленной и полураздавленной экс-женщины.

Зверь-гора, зверь-астероид, словно раскаленный докрасна при входе в атмосферу атакованной им планеты, похож на быка, а другое мифическое существо, пытающееся вцепиться в тугой загривок бесноватого пришельца, считается волком. Бедняга хищник. Ему не приходится думать об охоте и большом куске мяса. Живым бы остаться сукину сыну в эдакой передряге.

В картине «Исход» помятые и перекрученные человечки, словно попавшие в челюсти неведомых пространственных капканов, причудившихся братьям Стругацким, пытаются куда-то выбраться в атмосфере цветных разводов и пятнистых свитков, развернутых на небесах, и от чтения этих свитков остатки человеческого в получеловеках наверняка свернутся и распадутся совсем скоро и до конца. Тема убегания и спасения от неотвратимой угрозы должна была воплотиться и воплотилась в сюжет «Бегства в Египет», и этот канонический мотив превратился в условное плоскостное «лего» на тему «собери женщину, собери ослика». Можно было бы счесть этот опыт художника чисто декоративным упражнением, если бы не то обстоятельство, что фигура, развернутая на плоскости, в данном случае не радует глаз, а озадачивает нас, внушает тревогу и безответный вопрос: спасется ли эта беглянка в этом жестком мироустройстве, насквозь просвечиваемом разноцветными пятнами вездесущих космических светильников?

Истории о спасении и возвращении в обетованное убежище, эти коренные мотивы разных мифологий, не доводятся до звонкого и торжествующего финала, а остаются на стадии вопроса, непрозрачной догадки или иронической подсказки. В картине «Возвращение» остаточные человеческие формы, пресловутые «странники», приплывают на кораблике к берегам, на которых возвышается игрушечный храмик и такой же игрушечный маленький Кремлик с кривоватой пятиконечной звездой. Осеняет это проблематичное «возвращение» условная фигура с ангельскими крыльями за спиной и деревянным лицом модного безглазого манекена. Тут впору спросить «куда это мы вернулись?» или озаботиться — «вот ведь занесло».

Причуды и загадки истории у Ситникова не назойливы, в них нет «соц-артовской» гриша-брускинской демонстративности, но недоумение и саркастические вопросы прочитываются вполне отчетливо. В очередной раз пишется в 2018 году «Костюм для Кассандры», где взятая из средиземноморского матриархата женская форма наделяется знаками отличия как бы канувшей в Лету позднесоветской эпохи. Канувшей ли на самом деле?В Лету ли? Художник спрашивает, а ответа у нас нет как нет. Столь же безответен кажущийся простодушным «Натюрморт» 2012 года, запечатлевший большую триаду России: бутыль «Московской», грубо выточенную матрешку с глазками-гляделками, плюс нечто бомбовидное и ракетообразное, то есть три мужественных фаллических элемента нам на радость, миру на удивление. Кулак наш крепок, дурь наружу. Среди прочих загадок и ребусов такая прямота кажется почти неожиданной.

Здесь не место и не время вдаваться в детальные разборы сколько-нибудь обширного количества картин Ситникова. Он пишет «бабочек, у которых кончились крылья» — и эфемерные существа обратились опасными конструкциями из стержней и лопастей. Он экспериментирует с библейской темой Юдифи, древней террористки, которая умудрилась подобраться к ужасному и опасному для еврейского народа диктатору Олоферну и обезглавить его. В сложной машинерии распадающихся кусков зданий и человеческих тел мы не найдем связного изобразительного узла. Мы найдем катавасию и мельтешение рук, голов, причудливых пятен и разводов — то ли теней в ночном дворце Олоферна, то ли брызг крови и вина. Сказано про ужасное, это ясно. Намекнул ли художник на спасительность жертвы неистовой иудейской мстительницы — не определишь.

Можно понять тех, кому не хочется всматриваться в неласковые и болезненные мифы, шарады и формулы Ситникова, и у кого душа просит отрадных и приятных сказок о прекрасности, о благополучии, о подарочной миловидности бытия. Бытие в трактовке Ситникова — это не подарок с красивым бантиком на обертке. Он и «вечности заложник», и «у времени в плену», а приятно дремать и радоваться увиденному позволит нам редко, только в виде исключения, к тому же иронического и условного. Радуйся иногда, но помни всегда о наших «неразрешимостях»...

выставки (архив по годам) :

20052006200720082009201020112012201320142015201620172018
up - наверх
 

Russia, St. Petersburg, V.O., Bolshoy prospekt 62, tel.: +7(812) 320-7357    © St. Petersburg, 2005, all rights reserved.